Эдвин Табб 
Колокольчики Ахерона

Табб Эдвин
Колокольчики Ахерона

Эдвин Табб
Колокольчики Ахерона
У каждой планеты своя атмосфера, не только та, которой мы дышим, но и та, которую мы ощущаем. Рвущиеся ввысь, изрезанные волнами бурных морей горы Кальтурии ‑ исполинские откосы, голые и бесплодные, ‑ отражают багровый свет зловещего солнца на небе, столь низком и хмуром, что человек чувствует себя букашкой на ладони мироздания. Локраш, теплый и ласковый, покрытый лесами и пологими холмами; ароматный ветерок раскачивает цветы, красный и зеленый свет двойного солнца сливается и переливается бесконечным переменчивым мерцающим чудом. Снега, льды и непрекращающиеся электрические бури Рагнарока, а по ночам ослепительной красоты сияние заполняет небо лентами и полотнищами разноцветного огня. Поющие колокольчики Ахерона.
Мы заходили на эти планеты во время Большого путешествия, приземлялись на день‑два, пассажиры глазели и восхищались, затем снова вверх, гравитационные двигатели гудели, поднимая нас в Космос, кружение гиперпрыжка, бросающего нас от звезды к звезде, и снова посадка, и снова чудеса природы, поражающие и ошеломляющие. Могло бы и надоесть, но никогда не надоедало. Вселенная слишком велика, слишком много в ней миров, чтобы оставалось место для скуки. Поэтому экипаж ждал посадки не меньше, чем пассажиры, а после нам также не хотелось взлетать, а взлетев, мы снова с нетерпением ждали посадки на новой диковинной планете.
У каждого из нас были любимые миры. Я знал, что капитану нравились живые кристаллы Альмури, за главным инженером надо было приглядывать, когда мы высаживались на Хоумлайне, где в удивительных морях плавали не менее удивительные рыбы, а для меня ничто не могло сравниться с поющими колокольчиками Ахерона.
Хольман рассказывал о них, когда я появился в кают‑компании. У него вошло в привычку говорить о мирах, которые нам предстояло посетить, с научной точки зрения объяснять явления природы и, в некоторой степени, подготавливать пассажиров к чудесам, которые они увидят, хотя это и не входило в его обязанности. Несчастных случаев было мало, болели редко, а гиперпрыжок занимал иногда несколько дней. Для доктора, как и для всех нас, время от звезды до звезды тянулось медленно.
Я тихо двигался по кают‑компании, собирая пустые стаканы, вытряхивая пепельницы, прибирая разбросанные книги и журналы ‑ превосходный стюард, как всегда. Хоть эта работа и была лакейской, меня она устраивала, жалованья хватало, иногда перепадали щедрые чаевые, служба не утомляла, она помогала скоротать время, и, пока мы заходили на Ахерон, я был доволен.
‑ Удивительный мир, ‑ рассказывал Хольман. ‑ По ряду причин животная жизнь так никогда и не возникла на Ахероне. Это царство флоры. Там нет даже насекомых.
‑ Нет насекомых? ‑ Кляйнман нахмурился. Этот маленький лысый человечек много читал, но знал мало. ‑ А как же тогда происходит опыление?
‑ Растения двуполые, ‑ объяснил доктор. ‑ Они самоопыляются. Семена же разносит ветер.
‑ Колокольчики, ‑ сказал Кляйнман. ‑ Что это такое?
‑ Знаменитые колокольчики. ‑ Хольман замолчал и взглянул на слушателей.
Они все были в кают‑компании, все тридцать пассажиров, которых мы везли в этот раз. Пожилые люди в большинстве своем, потому что Большое путешествие стоит недешево. Парочка молодых влюбленных, проводивших свой медовый месяц, перешептывались, держась за руки. Толстая матрона с бриллиантами на жирной шее следила за своим сыном, долговязый нелепый юнец не сводил щенячьих глаз с привлекательной пепельноволосой женщины. Я был знаком с ней ‑ Лора Амхерст, молчаливая и сдержанная блондинка, она редко говорила, а улыбалась еще реже.
‑ Поющие колокольчики Ахерона, ‑ продолжал Хольман, и я осторожно подошел ближе. ‑ На самом деле никакие это не колокольчики. Просто каприз эволюции. Преобладающая растительная форма представляет собой кустарник, достигающий высоты в два человеческих роста. Он плодоносит круглый год и обычно покрыт стручками разной степени зрелости. Стручки сферической формы, около дюйма в диаметре, и в каждом полдюжины семян.
‑ А я‑то думал! ‑ потрепанный фат разочарованно надул губы, как было в моде, когда я родился. ‑ Я воображал, что это настоящие колокольчики.
‑ Стручки, ‑ недовольно фыркнул Кляйнман. ‑ Только и всего?
‑ Только и всего, ‑ Хольман бросил быстрый взгляд на меня. ‑ Просто каприз природы. ‑ Он улыбнулся пассажирам. ‑ Но есть в них все же нечто особенное. Видите ли, в почве Ахерона содержится очень много кремния. Так много, что ни одно земное растение здесь бы не выжило.
‑ Ничего удивительного, ‑ казалось, Кляйнман нарочно действует всем на нервы. ‑ Во многих мирах земная растительность не смогла бы развиваться.
‑ Вы правы. ‑ Хольман вновь замолчал, и я знал, что он пытается скрыть раздражение. Настоящим проклятием были для него невежды, воображавшие, что они знают все на свете. ‑ Дело в том, ‑ спокойно продолжал он, ‑ что из‑за высокого содержания кремния в стручках они представляют собой хрупкие стеклянные шары. Семена внутри не закреплены, и при порывах ветра они ударяются об оболочку.
‑ Правда, они похожи на плоды физалиса? ‑ внезапно спросила Лора Амхерст.
‑ Да, ‑ сказал Хольман и вновь взглянул на меня. ‑ Очень похожи на плоды физалиса. В поющих колокольчиках в помине нет ничего сверхъестественного.
Затем последовал шквал вопросов и ответов. Кляйнман старался выказать свою начитанность и преуменьшить познания доктора. Хольман терпеливо отвечал. В конце концов, он был членом команды, и ему не хотелось показывать всем, каким дураком был Кляйнман. Только Лора Амхерст хранила молчание, прекрасные пепельные волосы, подчеркивали ее бледность. Позднее, когда пассажиры ушли отдыхать и на корабле все затихло, Хольман вызвал меня.
‑ Садись, Джон, ‑ он указал на стул в тесной амбулатории. ‑ Как тебе наши пассажиры?
‑ Как всегда.
‑ Кажется, невысокого ты о них мнения? ‑ Он не ждал ответа и не получил его. ‑ А что ты думаешь о блондинке?
‑ О Лоре Амхерст?
‑ Да, о ней. ‑ Он уставился на шкафчик с инструментами. ‑ Она вдова, вдобавок овдовела недавно. Не нравится мне все это.
Я знал, что он имеет в виду, но ничего не сказал. Есть темы, которые можно обсуждать сколько угодно, а есть такие, что раз поговорил ‑ и баста. Я не мог говорить об Ахероне. Я сделал вид, что смотрю на часы, и Хольман понял намек.
‑ Итак, ты не хочешь говорить об этом, ‑ сказал он упавшим голосом. Что ж, я сделал все, что мог, остается только надеяться на лучшее. Но она вдова, и я уже пригляделся к ней. ‑ Он тряхнул головой. ‑ Черт бы побрал эти слухи. Почему люди не могут поверить тому, что есть на самом деле?
‑ Может быть, она и поверит. ‑ Я встал и пошел к дверям. ‑ Ты все очень убедительно объяснил.
‑ Но ведь недостаточно убедительно, а, Джон? ‑ Он посмотрел на меня исподлобья. ‑ Так я и думал. ‑ Он вздохнул. ‑ Ладно, подождем до завтра. Спокойной ночи, Джон.
‑ Спокойной ночи, доктор.
Когда я уходил, он не сводил глаз со шкафчика.
Смутные очертания Ахерона возникли перед нами на следующее утро, и мы завтракали под пронзительное гудение гравитационного двигателя. Завтрак уже закончился, когда мы вошли в атмосферу, посуда еще до посадки была убрана, и пассажиры ждали, когда откроются воздушные шлюзы. Хольман, как обычно проводил инструктаж вместо капитана.
‑ Ничто не может причинить вам вреда на этой планете. Но есть одна серьезная опасность. Каждый раз мы приземляемся в одном и том же месте, среди кустов протоптаны тропинки, вы не должны сходить с них ни на шаг.
‑ Почему? ‑ Кляйнман, как всегда, был невыносим. ‑ Если нам ничего не угрожает, то что же в этом опасного?
‑ Вы можете заблудиться, ‑ терпеливо объяснил Хольман. ‑ Кусты высокие, и заблудиться очень легко. Не сходите с тропинок, и вам это не грозит. Он улыбнулся. ‑ Честное слово, вы ничего не потеряете, если последуете моему совету.
Дело было не только в этом, но он, видимо, решил не тратить слов попусту. По обыкновению пассажиры выслушали инструктаж беспечно и равнодушно и явно собирались поступать как им заблагорассудится. Под наблюдением Хольмана они прошли через шлюз, сопровождавшие их члены экипажа следовали в некотором отдалении. Он, должно быть, заметил выражение моего лица, потому что подошел ко мне и серьезно посмотрел на меня.
‑ Может, не пойдешь на этот раз?
‑ Не могу.
‑ Смог бы, если бы захотел! ‑ рявкнул он, затем уже мягче добавил: Зачем тебе это, Джон? Что тебе это даст?
‑ Извини, ‑ я не хотел спорить с ним. ‑ Мне нужно идти работать.
Работа не заняла у меня много времени, об этом я позаботился заранее. Как всегда на Ахероне, я торопливо покончил с делами, мысли мои были далеко. Когда я закончил, Хольман был занят: трое, в том числе и Кляйнман, вернулись на корабль с изрезанными в кровь руками. Мне было слышно, что говорил доктор, перевязывая раны.
‑ Я ведь предупреждал вас, ‑ говорил он. ‑ Кремний ‑ это стекло, а стекло ‑ вещь твердая, нехрупкая. Что случилось?
‑ Я хотел сорвать несколько стручков, ‑ сказал Кляйнман, ‑ попытался сломать ветку. ‑ Он выругался, возможно, от боли. ‑ С тем же успехом я мог бы схватить пригоршню ножей.
Я направился к воздушному шлюзу и не услышал, что ответил Хольман.
Член экипажа, стоявший у шлюза, узнал меня и вновь повернулся лицом к зарослям, окружавшим корабль. Слабый ветерок едва ощущался, но даже через поляну был слышен звон колокольчиков.
Я побежал в сторону долины, и звук усилился.
Это было в стороне от тропы, но я знал дорогу. Я осторожно пробирался между высокими кустами и остановился, только когда добрался до знакомого мне места. Передо мной был крутой обрыв, а далеко внизу долина, сплошь покрытая кустарником, склонившимся под тяжестью блестящих стручков. Я ждал затаив дыхание, наконец ветер усилился, и началось.
Звон колокольчиков невозможно описать словами. Другие пытались сделать это, но не смогли, а я не поэт. Нужно услышать эту музыку и понять, а один раз услышав, невозможно забыть. В долине были тысячи кустов, усыпанных стручками, она звучала, как огромный резонатор. Звук поднимался наверх волной, множество нот, все, какие только возможны, вместе и по одной, сливались, переплетались в бесконечном разнообразии мелодий. В этой музыке были все звуки, все, какие только могли быть.
Чья‑то рука опустилась на мое плечо, и я открыл глаза. На меня смотрел Хольман.
‑ Джон!
‑ Оставь меня в покое. ‑ Я сбросил его руку. ‑ Зачем ты вмешиваешься?
‑ Уже поздно, ‑ сказал он. ‑ Я начал беспокоиться. ‑ Он взглянул вниз, на долину, и я понял, что он имел в виду. ‑ Пойдем на корабль.
‑ Нет, ‑ я шагнул в сторону. ‑ Оставь меня в покое.
‑ Не дури, ‑ сказал он хриплым от злости голосом. ‑ Сколько раз я должен повторять тебе, что это ‑ иллюзия?
‑ Какое это имеет значение? ‑ Я посмотрел на долину. ‑ Я верю в это. Он живет где‑то там, внизу. Я слышу его голос.
‑ Иллюзия, ‑ повторил Хольман. ‑ Мечта.
‑ Так считаешь ты, но это все, что у меня есть. ‑ Я взглянул на него: Не беспокойся, я верю тебе.
‑ И надолго хватит твоей веры? ‑ Он выругался грубо и зло. ‑ Черт возьми, Джон, прекрати травить себя. Твой сын уже пять лет как мертв, твоя бывшая жена снова вышла замуж. Давно пора вернуться к работе и перестать растрачивать себя понапрасну.
‑ Да, ‑ я шагнул в сторону корабля. ‑ Работа. Меня будут искать.
‑ Да не об этой работе речь, о твоей настоящей работе. Нужно делать то, чему ты учился, а не нянчиться с кучей туристов. ‑ Он обнял меня за плечи и заглянул в глаза: ‑ Когда‑нибудь ты попытаешься забыть, что это иллюзия. Когда‑нибудь ты решишь, что это реальность. Может, мне нужно рассказать тебе, что тогда произойдет?
‑ Нет, ‑ я посмотрел вниз. ‑ Не нужно.
‑ Пора образумиться, Джон, ‑ сказал он устало. ‑ Ты должен вернуться к своей научной работе. Какую пользу ты приносишь здесь?
Этот довод был не нов, я слышал его много раз, но как я мог это сделать? Ведь я потерял бы возможность бывать на Ахероне, в долине поющих колокольчиков, я не услышал бы больше голос, который так терпеливо ждал моего возвращения.
По расписанию на Ахероне была двухдневная стоянка. И на это были свои причины. Лучше всего колокольчики звучали на рассвете и на закате, когда утренний и вечерний ветер наполнял их трепетной жизнью. Проходили часы, и пассажиры изменялись. Они стали спокойнее, задумчивее, не вступали в споры. После первой посадки никто не пытался собирать сувениры. И не потому, что боялись порезаться о стеклянные ветки, с этим можно было как‑нибудь справиться, ‑ скорее, они боялись, что планета лишится даже малой части того, что рождало такую чудесную музыку.
Наступила вторая ночь и прошла очень быстро. Рассвет залил горизонт сверкающими потоками золота и огня, и, как всегда, утренний ветер тронул колокольчики, и воздух наполнился неправдоподобно прекрасной музыкой. Все слушали. Экипаж и пассажиры застыли в лучах восходящего солнца, и красота Ахерона переполняла их души и сердца.
Потом, когда корабль готовился к отлету, пропала Лора Амхерст. Это известие принес мне Хольман, в его голосе был ужас.
‑ Вдова, ‑ сказал он. ‑ Колокольчики. Черт возьми, Джон, ты должен был быть внимательнее.
‑ Я не отвечаю за пассажиров после того, как они покинули корабль. Но мне кажется, я знаю, где она.
‑ В долине? ‑ опередил он меня. ‑ Ты уверен в этом?
‑ Нет, но один раз я видел, как она шла в том направлении. ‑ Я бросился к двери. ‑ Я приведу ее.
Я побежал прочь от корабля, продираясь через кусты, не обращая внимания на ветви, в клочья раздиравшие мою одежду, не вслушиваясь в музыку, звучавшую вокруг меня, музыку, возникавшую от моих движений. Я свернул с протоптанной тропинки и побежал в сторону долины. Надо было спешить, я мчался наперегонки с ветром, и, когда я добежал, все мое тело было изранено, а одежда превратилась в лохмотья. Я оказался прав. Лора Амхерст с закрытыми глазами, вытянув вперед руки, шла к краю обрыва.
‑ Лора! ‑ Я бросился за ней, схватил ее, ударил по лицу.
Она открыла глаза, рот искривился от боли. Я заговорил быстро и громко, стараясь заглушить доносящийся звон, перебарывая желание сосредоточиться и слушать.
‑ Этого нет на самом деле. Ведь это иллюзия. ‑ Я крепко прижимал ее к себе, предупреждая внезапное движение. ‑ Ваш муж?
‑ Вы знаете? ‑ Она ловила мой взгляд. ‑ Вы знаете. Правду говорили. Мертвые на самом деле живут здесь, я знаю, что они здесь живут.
‑ Нет, ‑ я искал слова, которые могли бы разбудить ее. Сколько раз я слышал их, сотни раз повторял их Хольман и другие, но все же я с трудом находил их. ‑ Это обман чувств. Приходишь сюда и слушаешь все звуки, которые когда‑либо звучали, и из них выбираешь те, которые больше всего хочешь услышать. Лепет умершего ребенка, голос мужа, смех и слезы тех, кого уже нет. Человеческое сознание ‑ странная вещь, Лора. Оно воспринимает звуки и наполняет их смыслом, и они уже не то, что есть на самом деле.
‑ Я говорила с ним, ‑ сказал она. ‑ И он отвечал мне. Я знаю, он здесь.
‑ Его здесь нет. ‑ Она попыталась вырваться, и я еще крепче прижал ее к себе. Я знаю, что один неверный шаг, и мы оба угодим с обрыва. Закрываешь глаза и начинаешь слушать и слышишь голос, который хочешь услышать. Говоришь ‑ и он отвечает, но все это время говоришь с самим собой. Говоришь и отвечаешь самому себе, а слова и интонации подбираешь из звона колокольчиков. Это самообман, это еще менее реально, чем фотография или магнитофонная запись. Память подсказывает слова.
‑ Там мой муж, ‑ настаивала она. ‑ Он звал меня. Я должна идти к нему.
‑ Нельзя. ‑ Меня прошиб пот при мысли о том, что случится, если она вырвется. ‑ Послушайте, слышали ли вы его голос или думали, что вы его слышите, но вы пошли с закрытыми глазами на звук. Но звук‑то шел от кустов. ‑ Я встряхнул ее. ‑ Вы понимаете? От кустов!
Она не понимала.
‑ Кремний, ‑ сказал я. ‑ Листья, как бритвы. Долина вся ими покрыта, а здесь обрыв. Еще два шага, и вы бы сорвались вниз. ‑ Я сжал ее за плечи и повернул лицом к обрыву. ‑ Мы недаром не водим сюда туристов. Слишком многие вели себя так же, как и вы, верили, как и вы. ‑ Я показал на то место среди бледно‑зеленых зарослей, где что‑то смутно белело. ‑ Мы зовем это место Долиной поющих колокольчиков, а правильнее было бы назвать его Долиной смерти.
Она долго смотрела на побелевшие кости. Ветер стих, и лишь нежный звон доносился из долины, и, когда она заговорила, ее голос звучал громко.
‑ Вы приходите сюда, ‑ сказала она. ‑ Почему?
‑ Ради своей мечты, ‑ я рассказал ей все. ‑ Но теперь я понимаю, что напрасно потерял пять лет. Не повторяйте моей ошибки, не живите прошлым. Надо жить настоящим и будущим. Не стоит терзать себя воспоминаниями. Пусть мертвые покоятся с миром.
‑ А вы?
‑ И я последую своему собственному совету.
Еще раз я оглядел сверкающее пространство долины и, наверное, впервые увидел ее. Не то, что о ней рассказывали, не последний приют покинувших нас, не единственное место во Вселенной, куда мертвые приходят, чтобы знакомыми голосами говорить с теми, кто их любит и помнит. Я увидел то, что видел Хольман. Колокольчики ‑ чудо природы, не более. Каприз эволюции, в них нет ничего сверхъестественного, не больше, чем в любом другом растении.
Когда мы шли обратно к кораблю, Лора улыбалась. Я понял почему раньше, чем мы вернулись на Землю.
Я забыл, что Хольман ‑ психолог. Я недооценивал себя. Не учел того, что крупных ученых не так уж много. И правительство, очевидно, все еще нуждалось во мне. Но им был нужен здравомыслящей человек.
‑ Все было подстроено, ‑ сказал мне Хольман в последнюю ночь полета. Я не прошу прощения, врачу не нужно искать оправдания для своих методов лечения. Лора‑то вдова. Она актриса божьей милостью ‑ Он внимательно посмотрел на меня: ‑ Ты удивлен?
‑ Нет, ‑ честно ответил я. ‑ Я не удивлен.
Умный не поглупеет только потому, что у него в голове слегка помутилось. У меня было время все обдумать, и некоторые детали прояснились. Намеки Хольмана, обстоятельства, при которых Лора пропала, и даже то, что Хольман дал мне понять, куда она могла пойти. Конечно же, она слышала, что я приближаюсь, и рассчитала все до мелочей. Ей ничего не угрожало, но я‑то этого не знал. Испугавшись за нее, я разрушил собственную иллюзию, взглянул на себя со стороны и все понял. Но я получил взамен неизмеримо больше.
Я улыбнулся Хольману и ушел, он обескураженно смотрел мне вслед. Я мог все объяснить ему, впрочем, все и так разъяснилось бы позже.
Меня ждала Лора.